14 декабря суббота
СЕЙЧАС -10°С

«Добыть Тарковского»: публикуем три «неинтеллигентных» рассказа из новой книги Павла Селукова

В ближайшие дни новая книга рассказов автора должна поступить в пермские книжные

Поделиться

Пермский писатель Павел Селуков начал печатать свои рассказы в «Фейсбуке», а сейчас выпустил уже вторую книгу

Пермский писатель Павел Селуков начал печатать свои рассказы в «Фейсбуке», а сейчас выпустил уже вторую книгу

Недавно у пермского писателя Павла Селукова, изначально прославившегося своими постами — по сути, короткими рассказами, в «Фейсбуке», вышла вторая книга. Сборник получил название «Добыть Тарковского» (18+) — по названию одного из рассказов, выпустила его «Редакция Елены Шубиной» издательства АСТ. 

Так о новой книге и её авторе говорится в аннотации: 

— Павел Селуков родился в 1986 году на окраине Перми. Сбежал из садика, сменил две школы и пять классов, окончил училище. В 30 лет начал писать рассказы. Печатался в журналах «Знамя», «Октябрь», «Алтай», «Вещь», «Шо». В марте 2019 года вышел первый сборник рассказов «Халулаец». Женат. Детей не имеет. Увлекается кино и пельменями. «Добыть Тарковского» — это неинтеллигентные рассказы о пермской жизни 90-х и нулевых. Герои книги — маргиналы и трудные подростки, они же романтики и философы. И среди них на равных Достоевский, Воннегут, Хемингуэй, Довлатов, Бродский…»

До недавнего времени книгу можно было купить только в интернет-магазине «Лабиринт», но в ближайшие дни она должна появиться и в книжных магазинах Перми. По договоренности с Павлом Селуковым публикуем три рассказала из неё. 

Чизкейк

Егор был бедным, но талантливым. Он писал картины и находился на том этапе биографии, когда еще чуть-чуть, и в дамки. Все вокруг говорили: «Егор, надо потерпеть!» Егор терпел. Работал грузчиком четырехдневку на ПЗСП, чтобы оставалось время на творчество. Платили ему 13 тысяч рублей в месяц. О покупке зимней куртки старался не думать. Он много о чем старался не думать. Когда пишешь, не думать как-то легче, чем когда просто живешь.

Весной в его жизнь ворвалась Женя. Она была красивой городской девушкой — модной, уверенной, смешливой. Егор в нее влюбился, а Женя им заинтересовалась. Вскоре между ними возникла дружеская привычка — раз в неделю пить кофе. Это была целая церемония. Они долго выбирали место, потом день и время (Женя была очень занятой), много говорили по телефону, а затем уже встречались. На фоне заводской мрети, неизбывной бедности и зыбких надежд Женя была для Егора отдушиной. Он испытывал физическую потребность быть с ней рядом, пусть и раз в неделю.

Они не целовались, не касались даже друг друга. Но иногда уехать с Пролетарки и просто выпить кофе в красивом месте с красивой девушкой — душеспасительно. Особенно если ты художник, которому многое сулят, но у которого пока ничего нет. Женя не знала, что Егор отказался от сладкого, чтобы пить с ней кофе. Парню было стыдно рассказывать ей о своем финансовом положении. Он находил свою бедность унизительной. Бывало, он невыносимо хотел «Сникерс», но не покупал его, потому что понимал — где один «Сникерс», там и второй. Бюджет Егора выглядел таким образом: 13 тысяч рублей — зарплата, 3200 рублей — «коммуналка», 500 рублей — интернет, 300 рублей — телефон, 1000 рублей — кошачий корм… На продукты оставалось 266 рублей в день. Не погужуешь, но жить можно. Главное — есть с хлебом и налегать на супы и макароны.

В июле Егор заболел. Сначала он пытался лечиться народными средствами (пил парацетамол, чай с малиной, полоскал горло содой). Однако ангину народными средствами не лечат, и парню пришлось купить лекарств на две тысячи рублей. Как вы понимаете, из восьми тысяч на еду осталось всего шесть. То есть ровно 200 рублей на день. А еще надо было отложить 500 рублей на встречу с Женей. Таким образом, на еду оставалось 183 рубля. Известно — беда не приходит одна. Сразу после выздоровления у Егора заболел кот. У него воспалилась железа на заднице. Кот плакал и не находил себе места. Художник плюнул на всё, взял шесть тысяч и поехал с котом в ветеринарку. Из ветеринарки он вернулся с прооперированным котом и тремя тысячами рублей.

Бюджет Егора рухнул до 100 рублей на день. Конечно, он мог занять у знакомых или у бабушки (родители Егора пили горькую на Комсомольском), но делать этого не хотел, потому что отдавать было нечем. Парень решил затянуть пояс потуже и перетерпеть до зарплаты. Но как он ни затягивал пояс, как ни изгалялся и ни исхитрялся, за неделю до зарплаты у него в кошельке осталось 300 рублей. И это с учетом свидания, которое было намечено на завтра. Егор отчаялся и попытался занять 500 рублей у товарища. Товарищ не дал — он пропил кучу денег в прошлые выходные. Тогда Егор решил позвонить Жене и что-нибудь ей наврать, чтобы отменить встречу. Потом ему стало стыдно, и он захотел рассказать девушке правду. Позвонил. Не смог. От ее голоса у него мурашки по коже забегали, и он так захотел ее увидеть, что... пошел на свидание пешком.

Расстояние от Пролетарки до города — девять километров. Егору надо было пройти восемь. Он договорился встретиться с Женей в кафе на набережной. В кафе были французские окна и открывался красивый вид на Каму. Восемь километров — не так уж много для молодого мужчины. Проблема была в том, что идти приходилось вдоль оживленной трассы, чья обочина не приспособлена для пешеходов. Плюс — стояла страшная жара, и хоть Егор и побрызгался с ног до головы дезодорантом, он всё равно сильно вспотел. План был такой — сэкономить на проезде, а в кофейне удовлетвориться чашкой эспрессо за 80 рублей. К тому времени Егор воспринимал мир в буханках. Например, проезд на автобусе туда-обратно означал две буханки или четыре дня относительной сытости.

Ровно в шесть вечера пыльный и потный Егор вошел в кофейню. Он думал, что Женя уже там, но ее нигде не было. Егор сел за столик и стал ждать. Официант принес меню. Фотография сочного бургера произвела на парня неизгладимое впечатление. На следующей странице располагался чизкейк. Молочный, увитый карамелью, с листиком мяты наверху. Чизкейк был слабостью Егора. Он ел его два раза в жизни, и рецепторы хранили память о нем, как великую драгоценность. Поиграв в гляделки с пирогом, Егор резко захлопнул меню и скрестил руки на груди. Этим жестом он как бы отрезал себя от глупых соблазнов. 10 минут седьмого, 15 минут седьмого, 20 минут седьмого. Жени не было. Егор позвонил. Девушка долго не брала трубку.

— Егор, прости. Меня на работе задержали. Не могу вырваться. А потом я пойду на танцы. 

— Я могу подождать, а ты не ходи на танцы.

— Я не могу не пойти на танцы.

— Почему?

— Потому что это мое время. Я не хочу тратить его как-то иначе.

— То есть ты не хочешь тратить его на меня?

— Дело не в тебе. Я ни на кого не хочу его тратить. Это мое время, понимаешь?

— Понимаю. Созвонимся как-нибудь. Пока.

— Ну, не дуйся. Прости меня. Я позвоню. Пока.

Егор сбросил вызов и невидящим взглядом уставился на Каму. Ему вдруг абсолютно всё показалось жалким. Его мечты, картины, копеечная зарплата, восемь километров, которые он прошагал ради глупого свидания. Нельзя почувствовать себя жалким, при этом не разозлившись. Егор разозлился.

— Официант!

— Готовы заказать?

— Да. Принесите чизкейк и чашку эспрессо.

— Чизкейк шоколадный или классический?

— Классический.

— Один момент.

В голове Егора раздался голос: «Беги! Беги отсюда к черту, пока он не принес чизкейк!» Егор не побежал. Он дождался пирога и сладострастно погрузил в него вилку. Поедание чизкейка напоминало месть, столько в нем было любования, символизма, голой эмоции. «А вот нате вам! Пошли вы все! Так вот! Таким вот образом!» В эту минуту Егор не думал о голодной неделе и пешем возвращении домой. Перед его глазами стояло лицо Жени, и он ел его, то есть — чизкейк, как какой-нибудь дикарь — печень врага. Почти с религиозным чувством.

Когда чизкейк и кофе были уничтожены, затренькал телефон. Звонила Женя. Поколебавшись, Егор ответил.

— Да?

— Я подумала над твоими словами. Давай увидимся завтра в это же время на этом же месте? Я железобетонно буду, слышишь? Поужинаем вдвоем. Там отличные бургеры...

Егор хрюкнул и захохотал.

— Что случилось? Почему ты смеешься?

— Потому что я только что сожрал чизкейк на последние деньги. Потому что я пришел сюда пешком с Пролетарки. Потому что я не хотел тебе всего этого говорить, а теперь говорю, и мне от этого еще смешней!

В трубке повисла тишина. Она была громкой, нехорошей и напоминала столкновение бедности с достатком. Егору стало стыдно. Стыдно за свою истерику, за то, что вывалил свои проблемы на Женю, за съеденный в безумном порыве чизкейк. Он сбросил вызов, расплатился и побрел домой. А на следующий день ему позвонила Женя.

Девушка, читавшая журнал «Знамя»

Я три года выходил из дома на завод в 7:30 утра. Выходил и выходил, ничего особенного. Я ненавидел завод. Ненавидел формовку. Хотел блевать от лома и лопаты. У меня постоянно болела спина. Я не пил из последних сил. Часто пересматривал «День сурка». Не видел никаких перспектив. Жалел себя. Потихоньку разжигался ненавистью к этому миру. Каждую ночь думал вернуться в криминал. Балансировал на грани. В моей жизни не происходило ничего. Путинское безвременье, пробравшееся за шиворот. «Облако-рай» без отъезда на Дальний Восток. Шизофреническая сонливость.

В июне 2011 года я вышел и увидел на лавке девушку. Брюнетка. Худенькая. Потрепанная. То ли наркоманка, то ли бродяжка, то ли всё сразу. Лет 25. Я бы не обратил на нее внимания, если бы не журнал, который она читала. Она читала журнал «Знамя» за 1996 год. Это было странно и красиво. Рассвет. Лучи подсвечивают ее со спины. Вокруг заводской район, а она читает толстый литературный журнал в эпоху интернета. Дикий контраст. Всякий раз я проходил мимо, замедляя шаг, надеясь поймать ее взгляд. То есть в первый раз я просто прошел мимо, чтобы в заводском шуме подрастерять утренние впечатления. Правда, когда я вышел из дома на следующий день и снова увидел ее на лавке, я обрадовался. Не знаю даже чему. Мимо текли люди, все спешили на работу, а она читала журнал и никому не принадлежала. Я не был моряком, но, наверное, моряки так реагируют на землю, когда долго-долго видели только море. А может, я нагнетаю, потому что люди всегда нагнетают, если мыслят ретроспективно.

На пятый день я проснулся взволнованным. Я думал, что сегодня ее не будет на лавке, а если будет, то я подойду к ней и что-нибудь скажу. Скажу «Привет» или «Как дела?». Или просто сяду рядом и закурю с независимым видом. Я нервно почистил зубы и положил обед в сумку. Жена сказала:

— Ты какой-то дерганый сегодня. Что с тобой?

— Ничего.

— Ты меня любишь?

И пытливый взгляд. Последнее время она часто об этом спрашивает. Обычно я отвечаю автоматически:

— Конечно, люблю.

А потом пытаюсь в это поверить. Точнее, пытаюсь понять — а как я ее люблю? 10 лет брака. Свалка горя за спиной. Мы поженились, когда ей было 18, а мне — 23. Я люблю ее как дочь? Как свой педагогический проект? Как родственника? Как любовницу? Как жену? Откуда взялась между нами Великая Китайская стена отчуждения, если мы каждый день признаемся друг другу в любви? Нас связывает живое чувство или мертвящий быт? Или мы просто отдаем дань консерватизму? Я не знаю. В одну минуту мне кажется одно, в следующую — другое. Что кажется ей, бог весть. Нам страшно говорить о нас. Мы поддерживаем тишину и улыбаемся. В этот раз я не улыбнулся. И про любовь тоже говорить не стал. Я проделал это бессознательно. Просто задумался о девушке с журналом. Жена отреагировала:

— Глеб, почему ты молчишь?

— А? Я опаздываю. Люблю, конечно. Пока.

Я схватил сумку и ушел в коридор. Напялил кроссовки. Спустился на первый этаж. У двери я замер. Мне было страшно ее открывать. А вдруг на лавке никого нет? Вдруг она исчезла, и я больше никогда ее не увижу? И что тогда? Жить дальше? «Жить дальше!» Могу же я сказать себе гадость. Я скрипнул зубами и вышел на крыльцо.

Девушка читала журнал. Я приблизился. Она читала. Я приблизился еще. Она опустила журнал и посмотрела в упор. Правильные черты. Упрямый подбородок. Обкусанные губы. Синие глаза.

— Привет.

— Привет.

— Как дела?

— Хорошо. А у тебя?

Я смешался. Во мне случилась неконтролируемая потребность говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Не знаю почему.

— Я сяду?

— Садись.

Я сел.

— Ты куришь?

— Курю.

— Кури.

Я достал пачку. Мы закурили.

— Ты читаешь «Знамя»?

— Тут последние стихи Бродского. И «Чапаев и Пустота».

— Почему ты сидишь здесь каждое утро и читаешь журнал?

— А ты почему не сидишь?

Я усмехнулся.

— Теперь сижу.

— Нет, ты уйдешь на завод.

— Не уйду.

— Ладно. Прочитать тебе что-нибудь?

— Прочитай.

— Положи голову мне на колени.

— Зачем?

— Я в фильме видела. Я так хочу.

Я положил. Лег на лавку и положил. Внутри меня рвалась какая-то ткань. Мимо пробегали знакомые. Все они косились оленьими глазами. Внешне я был расслаблен и свободен, а внутри считал минуты. Через 20 минут из подъезда на электричку выйдет моя жена. Это мешало мне насладиться моментом. Девушка пролистнула журнал и прочла «Корнелию Долабелле». Звонкий голос плыл над моей головой, как... как цыганский романс над Детройтом.

— Красиво.

— Холодно.

— Ты о чем?

— Слишком мраморное.

— Ты не любишь мрамор?

— Люблю. Но ты пробовал прижиматься к нему сердцем? Вот послушай «Маленькие города». Они теплее.

— Подожди. Давай отсюда уйдем.

— Почему?

— Потому что через 20 минут из подъезда выйдет моя жена.

— Я думала, ты больше.

Я вспыхнул. Она назвала меня маленькими человеком.

— Хорошо. Мы никуда не пойдем.

— Твоя жена на меня нападет?

— Нет. Я не знаю, что она сделает.

— Ты лежишь на иголках?

— Читай. Как тебя зовут?

— Даша.

— Глеб.

— Дурацкое имя.

— Почему?

— Похоже на звук. Будто камень в реку бросили. Глеб-глеб-глеб. Ты умеешь пускать «лягушек»? Ну, швырять плоские камни, чтобы они прыгали по воде?

— Умею.

— Ты меня научишь?

— Научу.

— Спасибо тебе. Дождемся твою жену и пойдем на Каму?

— Да. Наверное.

Даша начала «Чапаева и Пустоту», когда из подъезда вышла моя жена. Она остановилась у лавки. Буквально застыла. Моя голова лежала на Дашиных коленях, а глаза смотрели на жену. Жена сказала:

— На электричку опаздываю. Вечером поговорим.

И ушла. И я ушел. Учить Дашу пускать «лягушек». Жечь костер. Гулять по барже. Сидеть в старой котельной на берегу. Пить вино. Целоваться, но не заходить дальше. «Ну, чего ты?» — говорил я ей. «Ничего. Все мы ничего. В этом-то и прелесть».

Вечером я вернулся домой. Жена атаковала меня вопросами. Я молчал. Я не знал, что ей сказать. Я не понимал происходящего. Утром, ровно в 7:30, я вышел к подъезду. Даши нигде не было. На лавке лежал журнал «Знамя». Я повертел его в руках. Перебрал страницы. На последней я нашел четверостишие, написанное синей ручкой:

Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
Нарисуй на прощанье простой кружок.
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него — и потом сотри.

Я сунул журнал под мышку, закурил и пошел на завод. С женой помирился. Убивать надо таких Даш. Разлучница проклятая. Вертихвостка. Бросила меня красиво, понимаешь. Смену из-за нее прогулял. Еле умолил бригадира Савельича не лишать меня премии. На Каму ходили... Глупость какая. Гипноз! Я жене так и сказал — гипноз. Да разве стал бы я на лавке лежать не пойми на чьих коленях, если б не гипноз? «Глеб» ей не нравится. Звук, говорит. Сама она звук. Наркоманка конченая. Все люди работают, а она журналы по лавкам читает. Изолировать таких надо от общества. Тунеядство — это не свобода. Журнал еще этот... Седьмой год храню втайне от самого себя. Под инструментами. В дальнем шкафу. Выбросить не могу. Не знаю почему. Сука.

Это я вначале так думал. Потом стал анализировать. Сопоставлять. Прикидывать. И знаете что? Не могло такого быть. Не в этой реальности. Слишком чудно. Даша, лежание на коленях, Корнелий Долабелла, Кама, вино, поцелуи... Именно у моего подъезда. Именно тогда, когда я дошел до ручки. Как специально. А может быть, и специально. Через месяц я в этом уверился. Даша, она не только ко мне приходила. У Хемингуэя есть ее образ. У Мариенгофа. Лев Толстой видел ее перед

смертью. Макар Стахов в своей книге «Звезды и буераки» описывает второе пришествие Девы Марии, когда она собирает новых апостолов. Только вот Дева Мария — вылитая Даша. В «Юноне и Авось» Казанская Божья Матерь — это тоже она. Окончательно я прозрел в Пушкинском музее. Туда привезли пять картин Рафаэля. Я был в Москве проездом. Пошел смотреть. Четыре картины не произвели на меня особенного впечатления, а перед пятой я чуть не упал в обморок. Это была даже не картина, так — набросок углем девушки в профиль. Просто это был набросок моей Даши. Понял, что я избранный. Кем избранный? К чему избранный? Я не знаю. Знаю только, что мне надо читать «Улисса» и ходить на турник. Я живу прежней жизнью. Терпеливо жду. Пинаю камушки в бордюры. Если отскочит вправо — всё сбудется. Если влево — нет. За последний месяц 47 раз отскочило вправо и 23 — влево. Мне кажется, это хороший знак. Я в блокнотик записываю. Веду учет.

Тристана и Ланселот

Один раз струсил. Обычно не, а однажды — да. Раньше были сомнения: в ад там, или в рай, или еще куда. А после того, как струсил, сомнения отпали. Что бы я ни написал, кого бы ни спас, как бы ни жил — ад неминуем. Делами не искупить, в Оптиной пустыни не отмолить, кровью Христовой не отмыть. Серафим Саровский, уж на что Божий человек, и тот не поможет. На даче всё произошло. Мне 12 лет было. Родители к друзьям в гости приехали и меня с собой взяли. У друзей дети — мой ровесник Коля и 11-летка Женя. А дача на холме. У меня ятаган из отцовской лыжи. Коля с польским палашом из березы бегает. Он — сэр Гавейн. Я — Ланселот Озерный. Женю мы в Гвиневеры хотели определить, но она не определилась. Нашла палку и полезла в рыцари. Мы ее Тристаной назвали. Ланселот, Гавейн и Тристана.

Весь день носились. Штаб не штаб, Камелот не Камелот, Мерлин не Мерлин (Мерлином был усатый кот Васька). Весь день по небу шныряли тучи. К вечеру загустели, налились чернотой. Мы поужинали уже, когда гром шандарахнул. Побежали на чердак — смотреть грозу. Родители частенько меня сюда брали, и мы с Колей и Женей всегда тусовались на чердаке. Там клево, сеном пахнет, досками, и окно круглое, как иллюминатор. А грозу смотреть вообще шикарно, потому что далеко видать. Я люблю сладко ежиться, наблюдая буйство стихии. Стена дождя с неба упала. Пелена прямо. Шквалистый ветер дерет парник по соседству. А мы в тепле, укрыты надежно. Приятно до чертиков. Гавейн окно открыл. Он у бати сигарету спер. Впышака решил погонять. А я всё в пелену вглядывался. Тристана рядом со мной стояла. Мы друг друга как бы любили. Я ее за руку держал. У нее пальчики тонкие, пианистские, вздрагивают.

Смотрю — шарик света в пелене плывет. Ни фонарей, главное, ничего. Почему шарик? Что за фигня? Гавейн тоже заметил. Распахнул окно настежь, чтобы лучше рассмотреть. А шарик как ринется на нас. Вьють! Мы все втроем вглубь чердака отбежали, так это было удивительно. Тут шарик вплыл в окно, и я всё понял, потому что знал. Мне отец рассказывал. Шаровая молния. Нельзя двигаться. Можно молиться, глаза закатывать, но двигаться нельзя. Мы все втроем замерли. Глупые дети на дурацком чердаке. А шарик тихонечко так плывет, а потом как бы остановился. Цвет такой. Будто его луна сплюнула на землю. Будто он живой. Я на него посмотрел-посмотрел и стал на Тристану смотреть, а она вся перепуганная. Я ей одними губами: «Не двигайся». Только сказал, шарик чуток подплыл. Гавейн в пол смотрит и на статую похож. А у Тристаны глаза зеленые, выразительные. По ним сразу понятно, что у нее в душе происходит. Она, видимо, что-то слышала про шаровую молнию, слышала, что она убивает, а подробностей не знала.

Я снова шепнул: «Не двигайся». Шарик еще подлетел. И тут я понимаю, в одну секунду прямо понимаю, что щас Тристана побежит, и ее молния укокошит. А я же Ланселот, а не насрано. Я сразу смекнул, что мне надо на молнию бежать, и тогда я спасу Тристану. Просто побежать на молнию, и всё. Любой справится. Метнуться и сгореть. Сразу, пока не побежала Тристана. Без моральной подготовки. Как на дзот. Не сдюжил. Начал с силами собираться. С родителями мысленно прощаться. Так себя жалко стало, позор просто. Периферией Тристану поймал. Ринулась. Шаровая в спину ударила. Взрыв. Светом накрыло, а потом тьмой. Дом загорелся. Родители нас с Колей вытащили. И Тристану вытащили. Только она уже умерла.

А я вырос и дом построил. Своим горбом. Отдельный дом, только для себя. Когда гроза, я у окна сижу. На чердаке. Открою настежь и сижу, вглядываюсь в пелену. Давай, говорю, сука! Я здесь, я не боюсь. Я готов. Не летит. Жена спрашивает: «Ты куда всё время уезжаешь в грозу?» Я: «Так я же громоотводами занимаюсь, проверяю вот». 20 лет сижу. Не летит.

Автор

оцените материал

  • ЛАЙК 0
  • СМЕХ 0
  • УДИВЛЕНИЕ 1
  • ГНЕВ 0
  • ПЕЧАЛЬ 1

Поделиться

Поделиться

Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
Гость
21 ноя 2019 в 14:23

90-е годы: телефон, интернет, кошачий корм. Под развесистой клюквой... Кто жил в 90—е, тот поймет

Гость
19 ноя 2019 в 11:07

Хорошо! Очень хорошо!

Билли Бонс
18 ноя 2019 в 18:16

Стабильно крут. Первая его книга ващщщезашла.