Марат Гельман, галерист, директор Пермского музея современного искусства PERMM: «Ответы на наезды – часть моей профессии»

В последнее время фигура москвича с пермской пропиской Марата Гельмана привлекла к себе много внимания. Кто-то считает галериста генератором новых свежих идей, которые сделают Пермь живой. Другие презрительно бросают: «Варяг!». О своих взглядах на современное искусство, о перерождении Речного вокзала, о риске потерять все и о хорошей карме рассказал в нашей беседе Марат Гельман.

Оживлять трупы

– Пермское отделение Союза художников уверено, что с вашим приездом Пермь наводнили «варяги и москвичи». Минкульт, в большей степени, продвигает проекты Речного вокзала, а уже существующим в Перми институтам, как Центральный выставочный зал, не особенно помогает...

– В Министерстве культуры нет такой установки: поддерживать столичных. Я занимаюсь искусством и понимаю, что у меня есть две цели. Одна из них – создание интересного качественного досуга для пермяков. Вторая цель – создание феноменов, которые попадут в историю искусства. А цели, чтобы обеспечить хорошую жизнь художнику у меня нет. Это цель профсоюзов.

Должно быть понятно, что есть некий пафос культурного строительства: ты создаешь историю искусства и работаешь на людей. Местная художественная общественность достаточно долгое время работала вне обеих целей, которые я озвучил сейчас. Искусство – штучная вещь. Последние 10-12 лет в копилку русского современного искусства из пермяков вошел лишь Андрей Безукладников, хотя он и не член Союза художников. Какой досуг пермские художники делали для пермяков? Я думаю, Союзу художников в Перми надо немного перестроиться, осмыслить цели.

Наоборот, если появятся местные работы, которые смогут заинтересовать публику или могут сделать какой-нибудь вклад в искусство, тогда – вперед! Если что-то будет правильно сориентировано и создано пермяками – это обязательно будет поддерживаться.

С другой стороны, понятно, что должна быть усилена работа профсоюза. Именно этот орган должен заниматься мастерскими, пенсиями, заботами о художнике. А министерство культуры должно заниматься пермяками и искусством.

– Вы готовы предоставить площади на Речном вокзале для пермских авторов?

– Мы строим музей мирового уровня, который будет работать с любыми художниками, независимо от их прописки. Если взять, например, музей МоMA (Museum of Modern Art) в Нью-Йорке и посмотреть список выставок за десять лет – за эти годы выставлялось всего два нью-йоркских художника. А все остальное – экспозиции со всего мира. Притом, что Нью-Йорк – это город, где живет 100 тысяч художников!

– И все же вы будете помогать пермским художникам?

– Мы готовы помогать пермским авторам. Возможно, в здании Перми-I, по крайней мере, на время проведения фестиваля «Живая Пермь» (состоится в мае. – ред.) там разместится пермская экспозиция. Если это будет удачный эксперимент, власти должны начать вести переговоры с РЖД о передаче помещения. Это здание имеет интересную красивую архитектуру, но сейчас стоит полуразрушенное. Но даже в этом случае передавать надо не Союзу художников, а какой-то институции, которую следует создать для работы с пермским контекстом. Например, это будет Фонд поддержки пермского искусства.

– Почему такая категоричность?

– Даже самые сильные художники еще ни разу сами не организовали хороших выставок. Представьте себе, в Союзе художников Перми 140 человек – но могут ли они сделать яркую коллективную выставку? Понимаете, само искусство индивидуально, и искусство создания выставки – не менее творческий процесс. Каждый художник при создании коллективной выставки будет стараться продвинуть как можно больше своих работ. В результате мы получим шпалерную развеску. Все работы потеряются. Мы же видим все эти бессмысленные слепые выставки.

– Но Пермский Союз художников, например, планировал съездить на одну из главных выставок «Большая Волга в Москве», из-за которой, собственно, и не был найден общий язык с минкультом. Это как раз была бы их коллективная выездная выставка.

– Та же «Большая Волга в Москве» и Центральный дом художника – это братская могила, рудимент. Хорошие работы пропадают из-за того, что нет грамотных экспозиций. Мы предлагали пермским художникам поучаствовать в «Большой Волге» в лице пяти авторов. Если бы каждый из 60 авторов отправил по одной работе, получилась бы пестрая шпалерная развеска. А так в столицу они привезли бы индивидуальную яркую, а главное гармонично выдержанную в одном стиле выставку, у которой появилась бы концепция.

Если минкульт пытается перестроиться, то и пермские творческие организации должны пытаться перестроиться в своей работе.

– Однако и ваши выставки на Речном вокзале неоднократно критиковали. Как вы относитесь к критике отдельных проектов в музее PERMM со стороны властей и, скажем, пользователей ЖЖ?

– Я занимаюсь организацией выставок 20 лет и уже просто привык к критике и судам. Вот, например, в Перми есть сумасшедший Бессонов. Но он просто не представляет себе, сколько судов выиграла галерея Гельмана, и сколько было сумасшедших, порой более влиятельных, чем он. Позором России объявлял министр культуры проект с нашим участием «Соц-Арт. Политическое искусство в России», который проходил в Париже. После чего «Соц-Арт» получает премию, а министра культуры – увольняют.

В искусстве, конечно, не обойтись без острых углов. Искусство всегда дискуссионно. Но так как культура дискуссий не всегда соблюдается, то очень часто эта художественная полемика происходит на повышенных тонах или в судебном зале. Мы к этому привыкли, иногда это помогает понять суть. Если бы не произошло ситуации с тем же краевым наркоконтролем (который увидел в картине Врубеля пропаганду наркотиков. – ред.), то не было бы повода объяснить, о чем эта работа.

Ответы на наезды – часть моей профессии. Для меня пермская критика – не инцидент, а просто рутина. Everyday life. Моя ежедневная жизнь.

– А как вы оцениваете уровень пермской культуры: может мы не дотягиваем до какой-то планки? Насколько велика разница городов в культурном плане?

– В искусстве всегда очень высокие планки. Ощущение, что ты недотягиваешь, должно быть всегда. Это состояние позитивно, оно дает стимул для дальнейшего развития.

Если говорить о Перми более прагматично, самая большая дыра здесь – музыкальная жизнь. Если вести разговор о современной музыки – никакой музыкальной жизни! Я имею в виду, разговор о современной музыке. Конечно, приезжают какие-то гастрольные концерты – но исключительно выполняют коммерческие цели: прийти и собрать выручку, оставляя после себя пивные бутылки. Клубы здесь не работают как культурные институты. Долгое время музыкальная жизнь в Москве жила за счет подвижничества клубов. Причем на коммерцию это не влияет. Я считаю, в Перми с музыкальной жизнью главная проблема. Но у нас есть план.

– Что это за план?

– В конце апреля сюда приезжал Александр Чепарухин, один из лучших музыкальных продюсеров, который участвует в фестивалях мирового уровня. Мы приглашаем его как эксперта на фестиваль «Живая Пермь», где хотим показать город, наши площадки, возможности для open-air. Очень важно, что на фестивале две трети участников будут пермяки. С фестиваля нужно начинать какую-то планомерную работу – чтобы музыка в Перми начинала жить. Пока я не вижу здесь профессиональных продюсеров, которые могли бы это делать. Единственное, что в этом смысле мне симпатично, это этнофестиваль KAMWA, который поднимает Наталья Шостина. Первое, что мы будем делать с Чепарухиным – пытаться помочь «Камве»: привезем музыкантов из Индии, Украины, Америки.