«Когда падаешь на дно — отвернутся почти все»: экс-депутат Госдумы Алексей Бурнашов дал откровенное интервью о своей жизни

Депутат Госдумы с 2016 по 2021 годы Алексей Бурнашов вот уже больше полугода служит на СВО. В сентябре 2024 года он вышел из пермской колонии, полностью отбыв двухлетний с небольшим срок за применение насилия в отношении сотрудника ДПС — он ударил и укусил его. После освобождения Бурнашов не давал интервью, год о нем ничего не было слышно. Только осенью 2025 года стало известно, что еще в июле он уехал в зону спецоперации, был замкомандира разведывательно-диверсионной бригады «Эспаньола», с 2026 года стал замкомандира артдивизиона Святого Георгия.

Алексей Бурнашов дал интервью 59.RU. Бывший политик согласился говорить откровенно, ответив даже на самые неудобные вопросы. Мы поговорили о том, почему 20 лет назад, в 2006 году, Алексей решил пойти в депутаты сначала гордумы, потом пермского ЗС, о его участии в оппозиционной депутатской группе «Солидарность», о самом любимом авторском законопроекте, об отношениях с отцом, о бизнесе в 90-е и покушении, о самой большой спортивной любви — теннисе. Ответил Бурнашов и на другие вопросы: почему случился конфликт с полицейскими, каким был самый трудный день в колонии, как относятся за решеткой к политикам, что было после освобождения, что сейчас помогает на службе на СВО и почему он там оказался.

— Ваше первое образование — электромонтажник, вы окончили Пермское профучилище. А в этой профессии вообще работали?

— Я рос на окраинах Перми, на ПДК. Это такая маленькая столица Орджоникидзевского района. Все это заложило мою основу.

Это сегодня детишек воспитывают меньше родители, больше iPhone. Я вырос на улице, меня воспитывали старшаки. Родители даже были этому благодарны, я помню это, потому что у меня были правильные старшаки, которые поддерживали любовь к спорту и дали понимание, что есть правильно, а что нет.

Я начинал с профучилища, с электромонтажника. На учебной практике работал на заводах обычным электриком. Естественно, нас не подпускали к опасному оборудованию, но тем не менее патроны мы подносили, что называется. И это было интересно. Я всегда выходил по субботам, когда план не успевали сделать, оставался со старшими до конца рабочего дня.

А потом была армия на два года. Мне повезло, я служил в Перми в Красных казармах и возил сначала командира нашей части, потом — полковника, замначальника штаба.

— С 2004 года вы были совладельцем «Пермского домостроительного комбината» вместе со своим отцом. Вышли из бизнеса в 2017 году. По нашей информации, в связи с работой на этом предприятии вас хотели убить. Вы можете рассказать подробнее?

— Зашел я на это предприятие, дай бог памяти, в 1997-ом году. Завод на тот момент полгода был в предбанкротном состоянии. Были задержки по зарплате, как минимум год задержки по налогам. На завод подали в суд поставщики сырья по процедуре банкротства, и надо отдать должное, отец отбил этот суд. Завод продолжал работать.

Отец был вынужден стать директором, хотя много лет был главным инженером этого завода, а начинал с мастера, когда только приехал из Красноярска в Пермь. Отец знает этот завод как свои пять пальцев. Надо сказать, что с отцом мы комфортно работали. Ему не надо было рассказывать, что, например, дополнительные деньги надо потратить на ремонт или на покраску. Он любому сам мог объяснить, что на заводе надо, а что нет. Это был, спортивным языком выражаясь, чемпион мира в плане промышленности, и я горжусь, что с ним поработал.

Ну, был 97-й год, денег все равно не было. Было очень модное и популярное в то время у нас направление — бартер. То есть мы брали трактор, его меняли на лес, лес загоняли на предприятие и получали плиту. Плиту уже реализовывали за деньги в странах СНГ. Вот такой оборот шёл, за счёт этого мы зарабатывали.

Я поехал по стране по вопросам снабжения — на два года бросил все дела, жил в машине, в поезде, в самолёте. Объехал всех поставщиков и всех покупателей. Мы взяли под контроль и снабжение, и продажи завода.

Позже у нас случился конфликт с советом директоров. В течение двух лет мне пришлось пользоваться охраной и жить, что называется, в режиме крайней осторожности. Только через год, когда мы с отцом стали совладельцами завода, меня привели к человеку, который сказал: «Да, по твою душу приходили», предлагали за это 10% акций завода. Покушения я профилактически избежал, но к этому были все предпосылки.

— Вы это никогда не рассказывали…

— Никогда. Я же из девяностых и не привык жаловаться.

Я предложил совету директоров свою помощь, и они разрешили мне купить 3% акций завода, тем самым ввели меня в совет директоров и сделали его председателем. Когда завод уже задышал и рассчитался с долгами, а акционеры уже построили себе по деревне, я пришёл и сказал: «Ребят, ну давайте теперь я своё заберу», потому что я не забирал свою прибыль, она всегда была в заводе. Но мне сказали: ты свободен, и выкинули из совета директоров.

Отца загнали в рамки и поменяли Устав завода, что позволяло снять его с поста гендиректора в любой момент. Он с сердцем тогда слег в больницу. В течение полутора лет я разбирался, скупал акции, вернул прежний Устав и в конечном итоге, да, завод стал семейным.

— В 2006 году вы избрались в Пермскую гордуму. С этого началась ваша политическая карьера. В этом же году вы стали депутатом Законодательного собрания Прикамья. Что именно повлияло в тот период жизни, что вы решили: стану депутатом?

— Да, это был 2006-й год, но решение у меня было в 2005-ом. В то время я занимался общественными делами и благотворительностью.

Узнаваемость в тот момент у меня уже была. Люди подходили ко мне и говорили: «Алексей, иди в депутаты».

— То есть это люди попросили?

— Слово даю. В те годы я наслаждался жизнью — я богатый молодой парень, ну, не бедный точно на тот момент, у меня всё есть… Сейчас, может быть, рамки богатства изменились, но в нулевые я был точно далеко не бедным человеком. Я путешествовал, занимался спортом, благотворительностью, в общем, жил в свое удовольствие.

Но Аркадий Леонидович Каменев предложил мне баллотироваться в гордуму, он тогда ушёл вице-губернатором к Чиркунову. В городской думе тогда была команда Чиркунова, и мы оказались на разных фронтах. Я заходил как оппозиция к Чиркунову и к его команде, потому что был недоволен его политикой — этой позиции я оставался верен до конца срока его работы на посту губернатора. По моему мнению, он плохо относился к промышленности, он считал это обузой для Пермского края. У него было очень много так называемых прожектов, куда он, как я считаю, необоснованно тратил бюджетные деньги. Кадровая политика была слабая, то есть он брал студентов прямо с университетской скамьи, ставил министрами. Резал социалку очень сильно и агрессивно. Единственное, что, может быть, более-менее хорошее он сделал, — это проект «Культурная столица». Во всем остальном я был в глубокой оппозиции к нему.

Из-за моей оппозиционности включился админресурс. На наш завод без перерыва приезжали проверяющие комиссии. При желании парализовать его можно было в один момент. Ну, кстати, парализовать не дали, хотя бы за это спасибо. Я без всякого преувеличения скажу, в один день на предприятии находилось 26 комиссий. Предприятие брало из Камы воду для охлаждения печей для производства ДВП. Потом часть воды оставалась, и мы её выливали обратно в Каму. Перед этим она проходила такую очистку, что вода на выходе была гораздо чище, чем та вода, которую мы брали. Но при этом мы всё равно платили штрафы, потому что она по ГОСТу не проходила. В тот день, когда я победил на выборах в городскую думу, всех как ветром сдуло.

Помню еще: при подаче документов в гордуму в моем российском паспорте нашли печать другой страны — его мне поставил таможенник при посещении СНГ, это сделало паспорт недействительным. Мои оппоненты указали на это. Разбирательство дошло до суда, в конце концов Верховный суд доказал, что да, это ошибка, но это не моя. А еще во время предвыборной кампании нам анонимно передали: если вы не сниметесь, у вас найдут наркотики. Карманы костюмов и пальто у меня были зашиты до последнего дня в политике. Когда мою машину мыли, к ним ставили охрану.

— В ЗС вы входили в депутатскую группу «Солидарность» и совместно с различными общественными объединениями боролись за сохранение прямых выборов главы Перми. Сейчас вы как считаете, стоило сохранить прямые выборы мэра?

— Я лично при губернаторе Викторе Басаргине внес этот законопроект о возвращении прямых выборов мэра. И, кстати говоря, он бы прошел. Никогда не угадаете, благодаря какой фракции этот законопроект отодвинули. Благодаря «Справедливой России», которая сделала ход конём и подала похожий законопроект. Ну, один в один. Ну, там, условно, запятая где-то в другом месте стоит. Соответственно, это уже вроде как другой законопроект, и ЗС его обязано проработать глубоко, а это потерянные три месяца.

Это бюрократическая процедура: инициатива проходит рассмотрение комитетом, и только потом заходит в ЗС. Они заморозили мне рассмотрение закона на три месяца. Кошмар! И это, я уверяю, было сделано не ради добра, это было ради того, чтобы заморозить рассмотрение законопроекта и размазать голоса. В конечном итоге ни один из вариантов не набрал необходимого количества.

Каждому времени нужны свои правила игры. Сегодня я считаю, что мэр — это вертикаль губернатора, поэтому, наверное, выборы мэра сегодня неуместны.

Сейчас я не политик, я военный, не забывайте. Мне сейчас в чём-то и проще. Я лишь выполняю приказы. Я скажу так: нашему президенту можно абсолютно доверять как во внутренней, так и во внешней политике. Что касается выборов губернатора — это его прямая зона ответственности. Однозначно это имеет свои плюсы, потому что губернатор — это не только ставленник президента, это его представитель. Значит, у него больше возможностей. Хочу добавить, что и то, что сейчас происходит во внешней политике, в том числе специальная военная операция — это было правильное решение. Здесь, во-первых, абсолютно нужно доверять президенту, и, во-вторых, даже если возникают какие-то шероховатости у его людей, сразу смотрите пункт первый.

Решение президента взять ответственность по губернаторам на себя оправдывает себя. Тем более сейчас. Сегодня, я подозреваю, у администрации президента головная боль с кандидатами в губернаторы. Ещё надо найти здравого. Кроме того, далеко не каждый сегодня согласится идти на эту должность. Губернатор должен быть компетентным хозяйственником с опытом, идейным и чист на руку.

— Какие, кроме прямых выборов мэра, у «Солидарности» были требования? Как считаете, сегодня есть проблема с тем, что, по сути, оппозиции нет? Или она не нужна?

— Я помню, что с «Солидарностью» мы добивались запрета на продажу алкоголя по ночам. Ограничение приняли, и через год на отчете главы МВД статистика показала снижение количества преступлений.

Отвечая на второй вопрос: в современной ситуации оппозиция точно не нужна. Сегодня оппозицию могут использовать в своих целях. Когда идет специальная военная операция, оппозиция может быть использована не для решения вопросов, а для раздергивания страны.

— В 2016 году вы стали депутатом Госдумы. Тогда же лидер общественного движения «Национальный родительский комитет» Ирина Волынец обвинила вас в том, что вы владели долей в чешской фирме, от которой избавились только после избрания, и поэтому требовала признать недействительными ваши результаты выборов в Госдуму по Чусовскому одномандатному округу и вашу победу на них. Тогда ваш представитель говорил, что вы на протяжении восьми лет не знали о существовании этого юридического лица. А как так вышло? Готовы рассказать подробнее?

— Готов. Ещё в 90-е годы мы решили сделать себе вид на жительство (ВНЖ), чтобы можно было летать за границу без бюрократических процедур — тогда было сложно получить визу, надо было летать в Москву.

Один мой знакомый сказал, что ВНЖ можно сделать в Чехии. Говорит: это процедура простая, мы должны как бы там открыть бизнес. Чтобы открыть бизнес, надо просто открыть счёт. Вот мы и открыли счёт, кинули туда 100 тысяч рублей.

В ВНЖ нам отказали. Я дал команду закрыть этот счет, но команда не была исполнена, я об этом не знал. Движений по счету не было, деньги просто лежали на счету, и из-за этого вот прицепились. Закон говорит четко: если есть движение бизнеса — это одно, а если нет, то это другое. То есть я не нарушал закон. Но из-за заявления Волынец были суды по этому делу. Меня тогда попросили не комментировать все это.

— В 2007 году, еще работая в ЗС Прикамья, вы стали автором Федерального закона об инициативном бюджетировании. Расскажите, как родилась эта идея? Как она вышла на федеральный уровень и во все регионы? Есть примеры, когда эта задумка реально работала и есть реальные результаты?

— На самом деле, идея этого законопроекта была на поверхности. Я много занимался благотворительностью с людьми, которым это было необходимо. Всегда понимал, что все благотворительностью не решить. Поэтому я совместил, что называется, возможности бюджета с инициативными гражданами. Так и родилась эта идея. А потом выяснилось, что эта идея уже где-то работает.

Тогда наш пермский министр финансов Ольга Антипина сказала, что подобная практика есть в институте Минфина, и мы поехали туда, говорили с ними, потом они приезжали к нам. В итоге новый законопроект мы здесь вместе защищали на комитетах. Пермский край стал родиной этого законопроекта.

При этом в Прикамье он заходил с трудом, потому что нам дали отрицательное заключение губернатора. Это практически накладывает вето на законопроект. Хотя это закон о том, чтобы люди сами могли развивать собственные улицы, собственные города. Но я его провел в ЗС, скажу без всякого преувеличения, это был подвиг. Благодаря этому закону в моём округе вообще исчезла оппозиция. Людям стало некогда заниматься политикой. Люди занимались развитием собственных дворов и улиц, им дали эти права и возможности.

Потом, когда уже я стал депутатом Госдумы, я стал этот закон тиражировать по всей стране, то есть ездил по регионам, помогал людям, что называется, привить эту инициативу в регионах. Меня тогда заметил президент ТОСов (территориальных общественных управлений — Прим. ред.) России Виктор Кидяев, сказал, что закон ТОСам идеально подходит. Там же все инициативные граждане сидят, и тут мы нашли друг друга. В итоге я на базе ТОСов объехал порядка 30 регионов тогда.

Потом я уже понял, что закон надо делать федеральным. Я пришёл в Госдуму, но тогда мне отказали. Не прошло и месяца, я смотрю по телевизору: кто-то докладывает президенту про закон по инициативному бюджетированию. И я был в шоке от реакции Владимира Владимировича. Он говорит: «Я знаю этот закон. Классный!». Вот я вам серьёзно, практически дословно. В итоге этот законопроект был в приоритетном порядке принят Госдумой. Поэтому можно считать, что Владимир Владимирович неофициально соавтор Федерального закона об инициативном бюджетировании.

— Теперь самые неудобные вопросы. 8 июля 2021 года вас на машине остановили сотрудники ДПС, попросили пройти медосвидетельствование. Далее, по версии следствия, вы обвинили их во взяточничестве, укусили одного из них. Видеозапись инцидента быстро попала в соцсети. Хочется услышать вашу позицию: что произошло в тот день, что вызвало такое поведение? Сотрудники ДПС допускали провокации в отношении вас? Просто явно видеозапись не полная гуляла в интернете… Как развивались все-таки события в этом конфликте?

— Тот период был не самый простой в моей жизни. Хотите верьте, хотите нет, но тюрьма была не самым страшным испытанием для меня на тот момент.

Что касается поведения сотрудников ДПС… Не знаю, можно назвать это провокацией или нет, но 3,5 часа мне не просто выносили мозг, все это было на уровне оскорблений и таких вещей неприемлемых, не то что для депутата Госдумы, для любого нормального человека. Но при этом, конечно, я был неправ, так как был нетрезв.

За несколько дней до этого инцидента я заметил за собой наружку (наблюдение, слежка - прим. Ред). Она не скрывалась. Ну, я тогда подъезжал к дому, за мной ехала машина, в ней кто-то с пассажирского меня снимал на фото или видео.

Стычка с полицией случилась 8 июля. В тот день я был очень возбужденный. Через два дня я планировал организовать пресс-конференцию, где хотел объявить, что ухожу из политики.

Я был у подъезда в машине. Приехали вот эти люди. К машине подошли… Повторюсь, чтобы меня довести до такого состояния, нужно очень постараться. Это были 3,5 часа общения со мной в неприемлемой для меня форме, в любом состоянии, хоть в трезвом, хоть не в трезвом. Ну, я подставился, конечно. Подставился в плане того, что среагировал на всё это. Их приехало человек 30.

— А зачем им такая большая группа поддержки нужна?

— Может, они мои фанаты, я не знаю. Потом приехал адвокат. Всё разрулил. Ну, как разрулил, имеется в виду этот инцидент зафиксировали, и все разошлись.

— А вы правда кусали сотрудника?

— Укусил в тот момент, когда на меня наручники надели, а один меня взял за шиворот. Ну, какая у меня реакция? Я на автомате разворачиваюсь и бью. Я же не знал, что там сотрудник. Ну, точнее, я подозревал. На автомате всё было.

Потом в Госдуме этот инцидент рассмотрел комитет по этике. Там сказали, что однозначно нужно отказать в возбуждении уголовного дела и снятии с меня неприкосновенности за этот инцидент. Они сразу отказались, но сказали: «Да, извиниться он должен, конечно, за то, что обматерил их на всю страну». Я публично извинился.

До сих пор я считаю, что в тюрьму меня завёл за руку адвокат. Объясню почему. После этого инцидента прошел почти год. Я слагаю с себя полномочия депутата. И сразу же возбуждают уголовное дело. Это уже, кстати, нарушение, потому что они должны возбуждать его в течение месяца или отказать. Звонит мне адвокат и говорит: «Они предлагают сделку, вы признаете вину и уходите на штраф».

Мне очень хотелось эту историю уже забыть, тогда у меня появилось интересное предложение поработать, поэтому я ответил: «Окей, договаривайся».

Но на встрече со следователем он сказал: «Вы признаете вину, и мы идём по минимуму». Я, ориентируясь на адвоката, думал, что это штраф. Все же спросил: «А если не признаю вину?». Следователь сказал, что будет три вещи. Первая: они подадут на лишение меня родительских прав. Мой 17-летний сын был со мной во время инцидента, я тогда попросил у него телефон, чтобы позвонить адвокату, он не дал, мы с ним поконфликтовали. Лишение для меня было бы ударом ниже пояса. Во-вторых, меня закроют на 40 дней в психушку на Банную гору на обследование. Третье: продолжат раскручивать тему по ящику. Вот дословно три вещи, которые были мне предложены. Выбор был очевиден. Я сказал, что готов признать вину и подписал все документы.

Прошел еще месяц, и выяснилось, что пострадавшему сотруднику ГАИ через неделю после инцидента стало плохо. Он поехал в две разные больницы, где ему дали справки, что это случилось из-за меня, потому что неделю назад он пострадал от моего удара. Соответственно, дело на основе этих справочек переквалифицировали, хотя они всплыли через год.

Адвокат при этом продолжал меня уверять, что будет штраф, ну, максимум будет условное наказание. Уже следователь ему говорил, мол, зачем вы это обещаете. Дословно следователь сказал: «Я сам понимаю, что это незаслуженно, но по этой статье грозит до 10 лет». Было понятно, что я заеду в колонию. Но я был в нокауте, мне вообще было пофиг. Я даже благодарен Богу, что вот таким образом он позже вернул меня к жизни.

Буквально через два-три дня в СИЗО я вернулся к жизни, захотел жить снова. Сначала я просто начал отжиматься. Потом была апелляция, уже в кассации мне из приговора убрали 319-ю статью — «Оскорбление представителя власти», — и уменьшили срок на месяц. До Верховного суда я не пошёл. Возможно, это было ошибкой.

— После этого инцидента вам назначили реальный срок чуть больше чем в два года. Если готовы, расскажите про этот период жизни. Вы помните именно первый день в заключении? Как он прошел?

— Сразу после суда меня увезли в СИЗО, я просто спал там два или три дня. Я не мог проснуться и всё. А потом я проснулся, что называется, протёр глаза и начал отжиматься, начал возвращаться к жизни.

В СИЗО я провел три месяца. Там встречают, как говорится, по одежке, то есть по статье. Сначала было гостеприимно вроде бы. Потом, видимо, было какое-то ожидание от меня. Потом началась другая реакция. Мне дословно сказали: «Ну, депутаты же слово не держат». Для меня эти слова неприемлемые. Такое нельзя прощать. Я собрал всех и сказал: «Ребят, я зла здесь никому не желаю, но я сразу говорю, если ещё раз такое повторится, кто-то из нас пострадает». И всё, три месяца я жил комфортно.

Когда из СИЗО я должен был ехать на лагерь, мне сотрудники СИЗО и арестанты объясняли, что во-первых, администрация лагеря может плохо принять мою статью «Избиение сотрудника». Во-вторых, мне сказали: вы депутат Госдумы, и люди тоже будут на вас смотреть как на сладкий пирожок, в смысле с желанием тянуть деньги. Мне говорить «нет» нельзя. Я поехал в лагерь.

— И как в итоге в колонии встретили?

— В колонии про меня уже знали, были наслышаны и встретили хорошо. Начальник лагеря в шутку сказал: «Кто не мечтает отмутозить гаишника?», тем самым дав понять, что претензий и преследования по этой статье ко мне не будет. Администрация колонии ко мне относилась лояльно.

— Расскажите о самом трудном дне, проведенном в колонии.

— У меня такая память, она быстро забывает плохое, но помнит хорошее.

— Что-то хорошее было там?

— Были минуты счастья, да. Кстати, минуты истинного счастья меня посещали в самые трудные минуты жизни. Это закономерность, я не могу ее объяснить.

Расскажу случай. Я был в очередной раз в ШИЗО (штрафизолятор с более жесткими условиями, куда помещают за нарушение режима — прим.Ред.), а у меня дочка Аня в это время играла на теннисном турнире ПФО. Я очень горжусь дочкой и её характером.

И вот она играет турнир ПФО, я знаю об этом, но сижу в ШИЗО. У меня не было связи со своей семьей, но лагерный баландер, который разносит еду, передавал мне информацию. Семья ему звонила и просила передать, что Аня выиграла первый круг, выиграла второй круг. А потом наступило молчание. Три дня не было никакой информации. Я думал, всё, она проиграла, поэтому просто не хочет расстраивать.

Тут приносят еду, и баландёр говорит: «Леонидыч, твоя дочка выиграла турнир, и просили передать, что заслужила мастера спорта». В 16 лет! А я сутки не ел и помню, как принесли капусту и одну сосиску. И вот он мне это все говорит, а у меня слезы радости. А там же не принято слабость показывать. Я еду взял, делал вид, что ем капусту, а на нее эти слезы капали. Вот тогда это были минуты настоящего счастья даже в колонии.

Еще помню, как я в первые же дни написал письмо своим деткам и очень попросил их не бросать спорт.

Еще история — в начале срока начальник колонии вызвал меня на разговор. Мы проговорили с ним, как мы будем жить, как будем существовать. Он спросил, чего я хочу. Я ответил, что для меня приоритет — вернуться домой при первой возможности. Второй момент — дать мне без ограничений заниматься спортом и молиться. Начальник в ответ тоже озвучил свои пожелания, их было три: я не качаю права человека, я не качаю ему режим, я не раздаю интервью, и мы разбираемся внутри. Я ответил: «Договорились».

Тут надо отдать должное и системе, и администрации лагеря, мы всегда находили общий язык. Причем за себя я редко просил. Я просил за других людей. Один раз я голодовку объявлял не за себя, а потому что из барака забрали телевизор. 100 человек остались без связи с внешним миром.

Я день не ел, через сутки сказал администрации, что к вечеру я объявляю голодовку официально, если бараку не вернут телевизор. Меня вызвал начальник лагеря. И он молодец, разобрался, телевизор вернули. А я остался в ШИЗО. Потом барак встречал меня аплодисментами. Естественно, депутатом меня хотели назвать. Я категорически запретил.

— Вопрос про УДО: почему не вышли досрочно? Были причины?

— В 2022-ом мне можно было из колонии перевестись на поселок (колония-поселение, там более мягкий режим — Прим.Ред.). Это уже более-менее лайтовая версия. Это большой шаг к дому. С меня еще до освобождения сняли режим надзора (административный надзор, когда после освобождения бывший осужденный должен отмечаться в органах, при нарушении могут вернуть реальный срок — Прим.Ред.), это решает спецкомиссия внутри колонии, у них есть такое право. Это важная вещь, и за это я был благодарен. С этим надзором можно поскользнуться в любой момент и вернуться обратно.

Комиссии еще не было, которая благословляет на перевод в поселок, но документы начали оформлять, понятно, что остальное формальность. Вызывает меня начальник и говорит, что мне нужно позвонить одному чиновнику, я не буду называть его имя, и у меня «всё будет нормально». Я, видимо, должен был дать какие-то определённые гарантии. Ну, видимо, боялись, что я начну чудеса творить на выходе. Я отказался позвонить этому человеку, и через неделю оказался в ШИЗО. Этого достаточно, чтобы не выйти по УДО. Мне оставался еще плюс-минус год от срока.

Потом задержали начальника нашей колонии Ассанова.

Вот это всё произошло в один момент. Ко мне приходили люди, которые, видимо, его разрабатывали, и делали мне предложение, от которого я тоже отказался. Меня попросили дать на начальника колонии показания. В итоге — я снова в ШИЗО. Так я весь срок и отсидел, даже без посёлка. Я этот крест пронес до конца.

— В день, когда вас освободили из колонии, кто вас встретил? С какими мыслями вы вышли в обычный мир? Куда первым делом направились? Как провели первый день после освобождения?

— За день до освобождения в колонии для меня провели концерт в знак уважения. Я помню дату освобождения, я вышел 12 сентября. Меня встретил мой друг Сергей. Это один из тех, кто не отвернулся. Их осталось единицы, прямо единицы.

— Многие отвернулись?

— Почти все. Вы знаете, я вам скажу такой момент. Это инструкция для тех, кто собирается падать на дно. Тут вы должны понимать следующее: от вас отвернутся почти все. Причем первыми отвернутся те, кто тебе был должен. Останутся единицы друзей. Останутся родители и Господь. Именно в этот момент он придёт к тебе. Если ты не сломался, он тебя возьмёт за руку и поведёт. Он даст тебе тех людей, которые тебе необходимы и уберёт тех, кто тебе не нужен.

Так вот, Сергей меня встретил, сразу купил мне телефон. Я позвонил маме и сказал, что приеду через два часа, а на следующее утро я поехал к своим детям.

— А чем вы занимались практически год после освобождения? О вас ничего не было слышно.

— Мне поступило два предложения. Первое — уехать в Москву и возглавить серьёзную компанию. И второе — мне предложили поехать на СВО. У меня правило: я смотрю и оцениваю обстановку, чтобы не допустить каких-то лишних движений. Если посмотреть профессионально, то я тот человек, который даёт результат везде. Опять же Господь познакомил меня с моим новым духовником — отцом Ионной из Оренбуржья. У меня был до этого духовник, который, кстати, даже на суд не пришел. На суд мой пришёл только один человек.

— Кто это был?

— Это была женщина из моей школы чуть старше меня. Давно я ей помогал восстановить российские документы, когда она с семьей пыталась уехать из Одессы в Россию.

Она позвонила мне и попросила помощи, я позвонил в МИД, и её сразу выдернули. Она единственная, кто приехал на суд. Она там сказала: «Я здесь стою, живая, только благодаря ему, а там вот в коридоре мой муж и ребёнок».

Больше никто не приехал. Но очень много людей просили передать через маму слова благодарности и поддержки. Именно люди, которых я не знал, это просто жители Орджо.

— Вернемся к вопросу. В итоге вы отказались от предложения уйти в бизнес?

— Не отказался, я начал думать. Именно тогда меня познакомили с духовником, отцом Ионой, и посоветовали к нему поехать пожить в Оренбуржье. Я поехал на Пасху, и он меня принял как родного. Поселил в домик около церкви. Я там только ночевал, мы ели один раз в день после службы, а всё остальное время мы молились по шесть часов.

Батюшка оказался прозорливый, и сказал мне: «Нет, никакой бизнес тебе сейчас не нужен, езжай на службу».

Я позвонил одному человеку из прошлой жизни, говорю: «Хочу поехать на СВО». Он попросил подождать пару часов. Перезвонил и предложил несколько должностей. Я сразу отказался от должностей в штабе корпуса, то есть от кабинета. Кабинет мне точно не надо, я хотел живую работу.

Он сказал: «Ну, давай в „Эспаньолу“». Так я волею судьбы стал замкомандира в бригаде «Эспаньола». Об этой бригаде я слышал, знал, что это фанатское футбольное движение. С этого года я стал замкомандира в бригаде «Святой Георгий».

Я скажу две вещи. Меня ведёт Господь, и я оказался точно на своем месте там, где мне надо было в тот момент быть. Там, где не спрашивают, кто ты, депутат или сидел. Ты делаешь свою работу хорошо — молодец. Не делаешь — не молодец. Всё просто. Там страх уходит за часы. Точнее, там страх только один — плохо сделать свою работу, неправильно сделать. За каждой ошибкой — люди, жизнь людей.

Есть три главные ценности для меня, за которые я готов умирать и убивать, — это Бог, страна и семья. Кроме моих родителей и детей, братья по оружию теперь тоже моя семья.

— У вас в соцсетях увидела, что для бойцов много значит письма поддержки, гуманитарная помощь. Расскажите, какую вещь из дома вы взяли с собой на военную службу, которая много значит для вас.

— Фотографии детей и иконы.

— Вы профессиональный спортсмен. Много лет играли в баскетбол и теннис. А вообще, почему выбрали в итоге именно теннис? И почему ушли из теннисного спорта?

— В пятом классе в пионерском лагере я узнал, что такое баскетбол. Это была любовь с первого взгляда без всяких условностей. В школе я пришел к учителю физкультуры Игорю Семёновичу, Царствие ему Небесное. А Игорь Семёнович любил две вещи — баскетбол и лыжи. Всё остальное он не признавал. Поэтому на лыжи я ходил принудительно, а потом сразу бежал на баскетбол.

Я мечтал сделать профессиональную карьеру в баскетболе. Батя договорился на тренировки в третьем педучилище на Тимирязева, и я ездил туда с Орджоникидзевского района. То есть, ты представляешь, это мне надо пешком бежать с ПДК на Левшино на электричку, на ней до Перми-I, а потом на третьем троллейбусе, как сейчас помню, ехать до Тимирязева. Вот я полтора-два часа добирался до тренировки и потом столько же обратно.

Я фанател от баскетбола. Потом вмешалась армия. После, когда уже стал самодостаточным, у меня был свой клуб ДСК, в честь завода. Мы играли в первой группе. Это предтеча Высшей лиги. Позже работы стало гораздо больше: у меня бизнес, завод, политика, общественная нагрузка. Я же не подстрою целую команду под себя. Именно в тот момент Иваныч (депутат пермской гордумы, бизнесмен Владимир Плотников — Прим.Ред.) посоветовал мне идти в теннис.

Он меня привёл, отдал своему тренеру и сказал: «Смотри за ним, он перспективный точно». Так в 30 лет я пришел в любительский теннис, и за 10 лет я выиграл всё, что есть на любительском уровне. И мне уже было неинтересно играть.

Через 10 лет я поехал на профессиональный турнир в Беларусь, дошёл до четвертьфинала. И там меня молодой игрок просто разорвал в клочья. Тут надо сказать, что если ты играешь профессионально, ты не имеешь права уже играть в любительском теннисе. И всё, я закончил карьеру. Я понял, что идти в профессиональный теннис мне уже поздно. Мое время закончилось. Вовремя уйти — это тоже важно.

Я очень благодарен теннису. Я вообще благодарен спорту. Это столько минут счастья за эти 10 лет. Минуты, которые на всю жизнь с тобой.

— Ваши старшие трое детей тоже серьезно увлекались теннисом. Расскажите, каких успехов они добились на этом поприще? В 2014 году ваш сын Иван стал первой ракеткой России. Сейчас ваши дети продолжают заниматься теннисом?

— Вы должны понимать, что профессиональный спорт, к сожалению, требует огромных вложений. В свое время я мог заниматься бесплатно одновременно лыжами, баскетболом, туризмом и играть в театральном кружке. Сейчас всё платно, а теннис — это второй вид спорта по дороговизне после гольфа.

Чтобы тренировать ребенка профессионально, в месяц нужно 500 тысяч и только на одного. Это индивидуальный тренер, аренда кортов, ракетки, кроссовки рвутся раз в неделю. Это не китайская обувь, потому что на корте это небезопасно. Ты должен покупать профессиональные кроссовки, которые стоят 16-20 тысяч рублей. Аренда корта для ребёнка — это минимум шесть часов.

Тебе повезёт, если есть какая-то группа, где вы варитесь вместе, друг друга спаррингуете, у вас один тренер. Если ты выходишь на профессиональный уровень, тогда все расходы сразу умножай в разы. Не просто добавляй, а умножай. Потому что это перелёты, аренда гостиниц, это всё очень дорого.

Мой средний сын Иван был членом сборной России. Он был первой ракеткой России, потом пошел в армию и служил в спортроте ЦСКА. Сейчас он тренирует профессиональную сборную России. Я все еще молюсь, что Бог даст мне возможность помочь деткам реализоваться в спорте.

Дочка Аня тренирует любителей, спаррингует профессионалов. У неё мужской теннис. Вообще, есть теннис мужской и женский. Вот Серена Уильямс и Маша Шарапова играли в мужской теннис. И у Ани Бурнашовой тоже мужской теннис.

Старший сын тоже все детство отдал теннису. После школы он поступил в Московский финансовый университет при Правительстве России. На пятом курсе обучился параллельно на курсах IT. Сразу после окончания университета его взяли на работу айтишника с хорошей, достойной зарплатой. Детки молодцы у меня.