Под 40-летним слоем радиоактивной пыли. Как сейчас выглядят Чернобыльская АЭС и зона отчуждения: фото и видео

— Оперативную машину на выезд!
— Что там случилось?
— Танечка, иди сюда быстрее, у нас атомная горит.
— Ой, мать…

Такой вызов поступил на пульт пожарной охраны Киевской области ночью 26 апреля 1986 года. Могло показаться, что это обычная заявка на «хлопок» на 4-м энергоблоке, но… Никто еще не знает, что эти сухие секунды эфира — точка невозврата. То, что записано на этой пленке, не просто вызов. Это первый сигнал об одной из величайших техногенных катастроф в истории человечества, которая только что назвала свой адрес.

Пожарных вызвали на Чернобыльскую атомную электростанцию, где из-за эксперимента над реактором произошел взрыв. Радиоактивный выброс облетел половину Европы и навсегда изменил жизнь сотен тысяч человек.

Спустя ровно 40 лет после трагедии MSK1.RU побывал в белорусской зоне отчуждения и увидел роковой четвертый энергоблок. Как он выглядит сейчас и что происходит в местах, где жизнь закончилась в 1986 году, — читайте и смотрите в нашем репортаже.

Зона отчуждения начинается за голубыми воротами со знаками, предупреждающими о радиации. Попасть сюда можно только по пропуску и после обязательной росписи в технике безопасности. Все просто — местные грибы и ягоды не есть, под ноги смотреть и не курить.

Заброшенным местом тут пока не пахнет. По хорошему асфальту в зону иногда заезжает техника, а рядом с КПП стоят отремонтированные дома. Дело в том, что деревня Бабчин — единственная, где постоянно есть люди. Это сотрудники полесского радиационного заповедника.

Ее жителей эвакуировали в сентябре 1986 года, спустя полгода после аварии. На фоне своеобразного памятника висит табло с информацией об излучении — 46 микрорентген в час. Норма — 20–30 мкР/час. До отселения тут жили 728 человек, были собственный магазин, дом культуры и совхоз «Октябрь».

Сейчас же в Бабчине располагаются музей, пожарная часть, лаборатория и даже пасека. Но первым делом нас встретила огромная средняя школа, успевшая проработать всего десять лет до взрыва на ЧАЭС. Позже здание переоборудовали под штаб ликвидаторов — здесь они ночевали, принимали решения и разъезжались по работам.

От школы практически ничего не осталось — окна выбиты, из электрощитка вырваны все провода, в спортивном зале нет даже колец для волейбола. Всё, что было хоть немного ценным, вынесли мародеры.

У входа, рядом с противогазом, лежит разбитая памятная доска: «С 1925 по 1929 гг. в <…> учился член <…> депутат верховного совета СССР <…> совета министров СССР по телевидению и радиовещанию Вячеслав Петрович <…> Станкевич. 1912–1971 гг».

К нашей следующей остановке ведет бывшая трасса Речица — Киев, по бокам которой то и дело встречаются заколоченные полуразрушенные деревянные дома.

Мы остановились на перекрестке. Впереди КПП «Майдан», ограничивающий въезд в самую первую зону отчуждения. Слева дорога в белорусский город Брагин; справа — в Припять, «спутник» Чернобыльской АЭС.

Поначалу считалось, что радиация затронула лишь 30-километровую зону, поэтому изначально людей отселяли только из деревень в этом радиусе. Позже советские ученые провели замеры и в других селах, где нашли сильные превышения. Поэтому эвакуировать пришлось еще больше белорусов.

Стоило пройти чуть дальше забора и уровень радиации заметно вырос — 60, 90, даже 100 микрорентген в час. Особо «фонящие» места — это обочина и земля под колючим забором.

«Сталкер» Петр Филон заверил MSK1.RU, что, вопреки мифам, у животных зоны отчуждения почти нет аномалий. Например, на «Майдане» десять лет прожила кошка по кличке Анфиса и каждый год рожала здоровых котят.

Звери себя здесь действительно чувствуют неплохо — на болотах активно плавают утки, а вокруг звонко поют птицы. Еще в начале поездки нас предупредили, что в «заброшках» можно встретиться с кем-то и пострашнее — например, волками и лисами. Так что быть надо осторожнее.

Оревичи — одна из крупнейших деревень зоны отчуждения. До эвакуации тут постоянно проживали более 500 человек.

«Об аварии люди узнали вечером 26 апреля, потому что у многих в Припяти были родственники, работавшие на станции, — рассказал Петр Филон. — Через день в Оревичах сел вертолет, вышли люди в белых халатах, взяли пробы песка, провели измерения, и по деревне пошли слухи, что грядет отселение».

Так и оказалось — в понедельник из деревни вывезли в санатории всех детей, а председатели сельсовета и колхоза начали обходить дома и составлять списки для отъезда. Власти описывали все имущество, даже скот и технику, поэтому позднее жители получили компенсацию.

Один из главных артефактов здесь — радиоактивный сапог (почти 1300 мкР/ч). Дело в том, что перед посадкой в автобусы людей проверяли на радиацию. Если некоторые элементы одежды не проходили контроль, их пытались отмыть либо оставляли на небольшой площадке.

От неплохо сохранившейся фрески Владимира Ленина, смотрящего на сельсовет, уровень радиации был поменьше — всего 144 микрорентгена в час.

Правее, под мудрым взглядом Ильича, находится двухэтажный сельский совет. На входе лежит длинная красная надпись: «<разорвано> Великому Октябрю! 1985». Рядом с ней плакат, посвященный 40-летию освобождения Белоруссии от фашистов.

На полу вперемешку с осколками стекла лежит облупившаяся серо-голубая краска. Видимо, самая слабая. Ведь большая часть с трудом, но всё еще держится на кирпичных стенах.

В кабинетах и коридорах — поваленные пустые шкафы и выбитые двери. Изредка встречаются потрепанные плакаты. «Наш совхоз в 11-й пятилетке», — гласит надпись с женщиной в национальном костюме. В самом последнем помещении на столе остались две книги и два пустых профсоюзных билета.

Двухэтажную школу в Оревичах можно назвать одним из градообразующих предприятий — в ней учились до десятого класса, но ходили туда ребята и из соседних деревень. Некоторые из них, говорит Петр Филон, каждый день преодолевали по десять километров только в одну сторону.

«До аварии учебное заведение проработало всего восемь лет, — объяснил экскурсовод. — Дети активно помогали и строить, и готовить школу к началу учебного года. Заносили парты, красили стены, расставляли книжки по шкафам».

В классах так и остались парты и деревянные стулья. Похожие, кажется, до сих пор есть во многих российских школах. На учительских столах, вместе с пылью и ржавыми вещами, всё еще лежат цветные учебники — учат то правильно склонять белорусские слова, то породам голубей.

В кабинете физики стоят пустые колбочки, пыльное зеркальце для экспериментов, классный журнал с фамилиями и оценками детей, а еще проверенная тетрадь с лабораторной работой. Учитель оценил ее на тройку.

В коридорах вперемешку с мусором и разорванными бумажками лежат противогазы. Во время эвакуации их не использовали, только на уроках начальной военной подготовки. Но жути они нагоняют знатно.

В такой большой деревне не могло обойтись без аптеки. Она располагалась в обычном деревянном домике без опознавательных знаков и крестов. На входе — стойка с бутылками, колбочками и толстой книжкой.

Внутри нее отчеты заведующего пунктом: что и сколько нужно, какое количество привезли, какая цена установлена. Записи датируются второй половиной 1980-го года.

Отапливалась аптека незамысловато — простой печкой. Всё ценное мародеры, судя по всему, успешно вынесли. Из столов вырвали все ящики.

В паре шагов находится продолговатый дом с синими рамами — это бывшая больница. Она выдержала не все природные катаклизмы, поэтому на полу местами лежат деревянные обломки крыши.

В помещениях осталась часть медицинского оборудования, например, металлическое гинекологическое кресло. Вокруг разбросаны документы, в основном с женскими именами.

Вероятно, здесь же и принимали роды, а потом на кукле учили новоиспеченных мамочек ухаживать за ребенком. Рядом с муляжом лежала «индивидуальная карта беременной и родильницы» 19-летней Татьяны Тищенко.

По остаткам записей можно собрать историю — в 1979 году девушка узнала о беременности, когда примерно через месяц ее начала одолевать тошнота. Ребенка решила оставить. Все проходило спокойно, к моменту родов у нее не было ни жалоб, ни отеков.

«Сердцебиение плода ясное, ритмичное, 130 ударов в минуту. Беременность 39 недель», — гласит последний конспект на пожелтевшей бумаге.

На подоконнике дома неподалеку рядом с пыльной вазой «сидит» забытый Чебурашка. В прихожей вместе с теркой и мусором стоят детские ботиночки.

Сзади герой мультфильма выглядит еще неплохо, но стоит его развернуть — и становится ясно: пережил он многое. «Фонит» неплохо — 113 микрорентген в час.

Деревня Дроньки, кажется, была весьма перспективным местом. До аварии здесь проживали 92 семьи, большинство из которых работали в огромном одноименном совхозе. Чтобы местная ребятня не преодолевала десяток километров до учебы, для них построили небольшую начальную школу.

В маленькой избе всего три комнатки — две из них предназначались для классов. Там до сих пор стоят парты, лежат учебники, детский портфель и даже игрушечные кубики. О чернобыльской трагедии напоминают только части противогазов.

«С детства свои действия и поступки учитесь подчинять интересам окружающих», — говорит прикрепленная кнопками бумажка, которая должна была воспитывать юных советских граждан.

На заднем дворе стоят мотоциклы. Точнее, то, что от них осталось — рамы да коляски для пассажиров. Зеленую и голубую краску медленно пожирает ржавчина.

Особенно интересным местом для мародеров в последние три года был местный магазин, поэтому в нем практически ничего нет. Все витрины были перевернуты, а модный разноцветный потолок обрушился.

Единственное, что не забрали воры, — бледную детскую куклу, потрепанные кеды, мазь и разбитую бутылку водки «Русская».

Самая крупная деревня белорусской зоны отчуждения — Погонное. До взрыва на ЧАЭС здесь жили более тысячи человек. Это видно по инфраструктуре — огромный колхоз с комбайнами и даже собственный дом культуры.

Тут же находится вышка. Забираться на нее удовольствие сомнительное: вся конструкция ржавая, доски на небольших платформах сгнившие, а хвататься во время подъема попросту не за что… Вдобавок чем выше забираешься, тем сильнее дует ветер, а башня начинает шататься активнее.

Но все эти адреналиновые качели стоят того — на самом верху открывается вид на взорвавшийся четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС. Сейчас он накрыт большим овальным саркофагом.

После подъема мы решили приложить дозиметр к рукам — 40 микрорентген в час. Превышение несильное, но всё-таки заметное. Здесь же, на земле, было огромное здание дома культуры.

Всего 40 лет назад здесь проводили главные мероприятия в округе и напоминали о гражданской самосознательности — в большом зале и коридорах повсюду валяются плакаты.

«4 марта 1984 года, воскресенье — День выборов в Верховный Совет СССР», — написано на красном плакате. Это были последние выборы до начала горбачевской перестройки.

Наша финальная остановка — небольшое здание станции дезактивации. Именно тут ликвидаторы, а сейчас сотрудники зоны, избавляются от радиоактивной пыли. На входе стоят ванночка и душ, чтобы помыть обувь.

Руки здесь моют только пахучим хозяйственным мылом и обязательно под теплой водой.

Если абстрагироваться от надписей «Специальная защитная одежда» на шкафчиках, то невольно можно забыть, что находишься в зоне отчуждения. Внутри уютно, много растений, все отделано в приятных тонах.

После всего увиденного даже странно вспоминать, как советская пропаганда рассказывала о взрыве на Чернобыльской АЭС — предприятия и колхозы, говорили дикторы, работали «нормально», а никаких гигантских разрушений на станции якобы не было.

Жителям Припяти и зоны отчуждения сообщили о «неблагоприятной радиационной обстановке» и посоветовали взять только документы и «крайне необходимые вещи». Спустя 40 лет никто из «временной эвакуации» в свои дома так и не вернулся.

Читайте также воспоминания ликвидаторов чернобыльской аварии — многие даже не подозревали, что на самом деле ждет их в Припяти. Устраняла страшные последствия вся страна, в том числе смелые люди из далекой Сибири, их истории в этом материале.