«Помню, как все трагично восприняли гибель Гагарина»: интервью с экс-главой пермского завода, где делают ракетные двигатели

Коренной пермяк Игорь Арбузов последние двенадцать лет жил в Москве, где возглавлял НПО «Энергомаш». Но землякам он больше знаком как один из создателей и экс-глава завода «Протон-ПМ», выпускающего ракетные двигатели. После возвращения Игоря Арбузова в Пермь мы встретились с ним, чтобы поговорить об истории пермского предприятия и любви к космосу, искусственном интеллекте и даже об Илоне Маске.

— Игорь Александрович, вся ваша взрослая жизнь так или иначе связана с космосом. А мечтали ли вы в детстве стать космонавтом или строителем ракет?

— Это, наверное, самый популярный вопрос, который задают людям моей профессии. Но дело в том, что мой отец занимался изготовлением ракетных двигателей. Все наши соседи работали на том же спецпроизводстве. Так что при выборе профессии определяющим было то, что завод — перспективное место работы.

До восьмого класса я учился в школе № 110 поселка Южного. А потом со всего города собрали олимпиадников, включая меня, и сформировали специальный физико-математический класс в школе № 9.

Конечно, как и все дети моего поколения, я мечтал быть ближе к космосу: тогда постоянно были новости про полеты. Даже хотел поступить в военное училище, чтобы стать летчиком-космонавтом, но из-за проблем со зрением не прошел. Так что после школы поступил в технический вуз — Пермский Политех. Потом еще изучал ракетные двигатели в Московском авиационном институте.

— Запомнился ли вам первый полет человека в космос?

— Честно говоря, нет: мне тогда было три года. Я больше помню, как трагично все восприняли гибель Гагарина. Мама плакала, соседи… Трагедия национальная была, всё отменили. Может быть, я не до конца осознавал, по-детски воспринимал это всё. Но трагизм передавался всем.

Еще отчетливо помню, как из всех окон звучал Левитан: объявлял, что запущен космический корабль «Восток» или «Восход» с такими-то космонавтами. Радио специально выставляли на улицу, чтобы все услышали.

— Ракетостроением вы занялись, когда уже работали на «Пермских моторах»?

— Да, пришел туда по распределению из вуза. Работал в одном цехе с отцом: он мастер, и я мастер. До какого-то момента был обмен опытом и знаниями — в первую очередь с его стороны. Характер общения не всегда был литературным: работать с родственниками — это задачка со звездочкой. Но когда я начал подниматься, ему это было очень приятно.

— Вы стояли у истоков создания «Протона-ПМ» и его отделения от «Пермских моторов». Как возникла идея этого производства?

— Очередные собственники «Пермских моторов» решили провести реструктуризацию и выделить предприятия, которые могут жить самостоятельно. А завод имени Хруничева, который был и остается до сих пор основным покупателем пермских двигателей, тогда начал развивать коммерческую программу с американскими партнерами: ему требовалось существенное увеличение объемов выпуска. И руководство этого завода в достаточно категоричной форме заявило, что готово инвестировать в техперевооружение, но при одном условии — что предприятие будет выделено в самостоятельную юридическую единицу. Тогда и было принято решение о выделении «Протона-ПМ».

На нас эту схему обкатали и позднее в ходе реструктуризации с другими предприятиями работали по ней. Конечно, задача была сложная, к тому же были противники такого решения.

— Опасались, что всё развалят?

— Да, говорили, что всё идет к развалу. Тогда не было нормальной законодательной базы, даже во власти не все понимали требования закона. Понятно, что на волне этого появлялись игроки, которые взывали к работникам, говорили, что их обманут… Но у нас был козырь в руках: на «Пермских моторах» в то время по полгода зарплату не выдавали, а мы были готовы нормально платить, так как завод Хруничева обязался обеспечивать заказы.

Больше года занимались этой процедурой, и в июне 1995 года зарегистрировали предприятие. На него, кстати, повесили часть долгов «Пермских моторов». И мы выплачивали эти долги, выкупали материальные запасы — всё, что требовалось для производства.

Позже тоже были сложности, когда началась смена собственников. Были и попытки корпоративных конфликтов, и рейдерские атаки… Комфортная структура собственности появилась, когда основными акционерами стали Роскосмос и Центр Хруничева. Это произошло где-то к 2006 году.

— Как в первые годы выстраивали отношения с заказчиками? Основным был госзаказ или имелись и другие контракты?

— Тогда не было таких понятий — «госзаказ», «гособоронзаказ». Основным заказчиком был Центр Хруничева. Он покупал двигатели и использовал их для исполнения коммерческих контрактов (с 95-го года они существенно пошли в гору) либо ставил на ракеты по заказу Роскосмоса. Для нас по большому счету не было никакой разницы, мы просто поставляли то, что нам заказывали.

— То есть на «Протоне-ПМ» не было этапа становления, когда лихорадочно хватаются за любой заказ, лишь бы закрыть какие-то дырки в бюджете?

— Не было.

— Проработав долгие годы на «Пермских моторах», а затем — на «Протоне-ПМ», в 2014 году вы вдруг уехали в Москву. Почему и как на это решились?

— Я не вдруг уехал. К тому моменту я уже десять лет проработал генеральным директором «Протона-ПМ», а в Москве создали Объединенную ракетно-космическую корпорацию (ОРКК), которую возглавил Игорь Анатольевич Комаров. Когда он приезжал в Пермь, я изложил свое представление о развитии двигателестроения, в том числе предложил создать интегрированную структуру ракетного двигателестроения. Через месяц раздался звонок: «Подумай и приезжай, будешь в ОРКК моим заместителем, будем вместе создавать холдинговую структуру». Думал я недолго — переехал.

Около года ушло на согласование, в том числе в Правительстве Российской Федерации. На тот момент наиболее финансово стабильным предприятием с высокой рентабельностью был Энергомаш, он стал ядром управления холдингом. Мы не создавали отдельную управляющую компанию, всеми предприятиями холдинга (в том числе «Протоном-ПМ») стал управлять Энергомаш. Сегодня НПО отвечает за стратегическое управление, конструкторскую деятельность и экономику в целом.

— Коснулись ли кризисы ваших предприятий с довольно специфическим производством?

— Конечно, коснулись. В 2022 году с началом СВО было принято решение о прекращении поставок двигателей в США. Упали объемы производства и, соответственно, денежных поступлений. Причем мы же тратили деньги не только на нужды Энергомаша, но и на закрытие проблем других предприятий холдинга. Например, поддерживали «Протон-ПМ», когда в 2017 году Центр Хруничева прекратил производство ракет-носителей «Протон-М».

За полтора года, пока не насобирали новые заказы, на поддержание работы холдинга ушло около полутора миллиардов. Но в результате создалась кооперация, выросли объемы производства, и сегодня тот же «Протон-ПМ» чувствует себя достаточно устойчиво.

— Строительство ракет и двигателей к ним — трудоемкое и наукоемкое производство. Изменился ли подход к нему с девяностых до сегодняшнего дня?

— Я могу сказать про двигателестроение. Конструкция двигателя, работающего на традиционных компонентах топлива, настолько отшлифована и доработана, что выжать из нее что-то еще уже не получается. Сегодня основной тренд в улучшениях — это применение более современных технологий и более современных материалов.

Не секрет, что в конструкции двигателей на «Союзах» и даже «Протонах» использовали материалы, разработанные еще 1950–60-е. Назрела необходимость в изменении подхода к технологиям и материалам. И мы начали этот процесс.

Существенные сдерживающие факторы — длительность разработки и отработки, а также очень высокая цена. В отработках пугает именно долгий срок, хотя понятно, что они необходимы: это и человеческие жизни, и стартовые комплексы (не дай бог — катастрофа!). Но сегодня есть новый инструмент — цифровые технологии. Если сравнивать, допустим, уровень в конце 80-х и сегодня, это две большие разницы. Проектирование почти полностью перешло в «цифру», управление ресурсами и планирование — тоже. Широко применяются новые технологии и материалы. Даже если кажется, что двигатель тот же, реально он уже совсем другой.

— А искусственный интеллект используется?

— Пока еще нет такого масштабного применения, как в других областях. Но это активно обсуждается. Первое направление, которое напрашивается, — проверка качества. Можно полностью уйти от человеческого фактора и субъективности оценки. Но это пока только в планах.

— Всех, кто хоть как-то связан с ракетостроением, любят сравнивать с Илоном Маском в смысле «догоним-перегоним». Что вы можете сказать о двигателестроении?

— Непростой вопрос. Илон Маск первым внедрил такую кратность полетов на многоразовых носителях, какая сегодня практически нигде еще не достигнута. Но при этом, если вы помните, у них всё полетело не с первого раза. Было много неудач, особенно связанных с созданием и отработкой метанового двигателя.

У нас такая работа тоже ведется: на Энергомаше создают кислородно-метановый двигатель, который будут использовать в многоразовой ракете «Амур». Так что наши специалисты нисколько не слабее и не хуже. И надежность двигателей у нас лучшая в мире.

— Правда ли, что вы побывали на всех космодромах мира?

— Нет, на Ванденберге я не был (база в США, в округе Санта-Барбара. — Прим. ред.). Но в Америке, к примеру, был на космодроме Уоллопс (в штате Виргиния. — Прим. ред.).

— Насколько отличаются друг от друга космодромы в разных странах?

— От всех остальных отличается Китай: там в индустрию пришло большое количество частных компаний, и сейчас даже частные космодромы создаются. Например, космодром на Хайнане в большей степени коммерческий.

— Что вы испытывали каждый раз, когда наблюдали за запуском ракет, к созданию которых имели отношение?

— Это в любом случае переживание: ты понимаешь, что качество работы двигателя (а это первая ступень ракеты) и его надежность обеспечивают запуск всей конструкции. Сложно передать ощущения, но это очень высокая степень волнения.

От меня в этот момент уже ничего не зависит. Я на наблюдательном пункте, но наш представитель — в центре управления на стартовом комплексе. Если поступает информация о нештатной работе двигателя, то система дает возможность хоть на последней секунде отказаться от запуска.

— Охотно ли молодые люди идут в двигателестроение? Или сегодня они выбирают другие специальности?

— Не скажу, что это прямо повальное увлечение. Но ребята идут, и некоторые уже со школьной скамьи настроены на такую работу. Я сам много времени провел в «Сириусе» (федеральном образовательном центре в Сочи. — Прим. ред.), где мы с Энергомашем запускали программу профориентации. Туда отбирали ребят со всей России, и у некоторых я видел просто поразительную увлеченность. Они мечтали не лететь в космос, а именно проектировать и создавать ракеты.

Многие потом по нашим программам дошли до Московского авиационного института, до Бауманки. И с первого курса они, по сути, были на Энергомаше, сразу адаптировались в этой среде.

Такая система выстроена сегодня и на других предприятиях холдинга, в том числе на «Протоне-ПМ»: он сотрудничает со школой № 129 имени летчика-космонавта Савиных и Пермским Политехом.

— Что, как вам кажется, поможет привлечь больше молодежи в эту сферу?

— У общества в целом должен произойти перелом в сознании в отношении инженерных профессий и инженерного труда. Потому что для молодых людей важны амбициозные задачи. Вопрос зарплаты сегодня не всегда на первом месте, хотя он, безусловно, важен. Молодым людям нужно участие в масштабных проектах: условно — быть сопричастным к полету на Луну или Марс.

Качество рабочих мест и рабочая среда тоже имеют немаловажное значение. Если кабинет без кондиционера, а стул качается, сложно представить, что человек будет создавать в таких условиях, с сегодняшним развитием цифровых технологий. Кстати говоря, развитие цифровых технологий дало серьезный толчок к приросту молодых специалистов. Для них это привычная среда, в которой они не только работают, но и живут.

И в школьниках мы должны формировать осознанный выбор профессии. Причем на предприятия надо приглашать не только их самих, но и их родителей: показывать, как оснащены рабочие места, рассказывать о социальных гарантиях, зарплатах.

Ранее мы публиковали интервью с детской писательницей Ниной Дашевской: поговорили с ней о книгах и о том, что интересует современных подростков.